– Что тебе рассказать, тезоро? – она слегка усмехнулась, так и не открывая глаз, и положила иссохшую ладонь на острое девичье колено.
– Не знаю... А что ты сейчас видишь: радость или грусть? – девочка замолкла, пристально вглядываясь в любимое лицо. Словно пыталась проникнуть в картинки прошлого, которые уносили прочь её бабушку.
– Грусть не любит огласки, – после томительного для девочки ожидания произнесла Лючия.
– Но нонна – не одна же радость была в твоей жизни, – чуть капризно возмутилась девочка, – я хочу всё про тебя знать. Всё, слышишь?
– Да не люблю я, тезоро, говорить о грустном и тяжёлом. И тебе не советую.
– Знаешь, – медленно начала Лючия, поглаживая внучку по волосам, – мы, итальянцы, умеем хранить секреты. Не те маленькие тайны, что шепчут соседки через забор, а настоящие – те, что живут глубоко в сердце.
– Когда-то давно моя нонна сказала мне: "Лючия, печаль – как соль в еде. Чуть-чуть – и блюдо становится вкуснее, а переложишь – испортишь всё". Тогда я не поняла. Думала, глупости говорит старая женщина. А теперь...
– Мы храним свои печали не потому, что стыдимся их, тезоро. Мы храним их, чтобы они не затмили радость других. Чтобы не заставляли плакать тех, кого любим. Понимаешь?
– Лучше я расскажу тебе, как твой дедушка впервые пригласил меня на танец. О, это было на празднике сбора винограда! – глаза Лючии заискрились. – Он был такой неуклюжий, наступил мне на ногу три раза! Но знаешь что? Я притворилась, что не заметила. А он... он пел мне серенады каждый вечер целый месяц.
– Видишь? – Лючия погладила девочку по щеке. – Вот она, настоящая магия жизни – в этом смехе, в этих счастливых моментах. А грусть... грусть пусть остаётся каплями дождя на ладонях. Она приходит и уходит, как этот ливень.
– Пойдем-ка лучше сделаем канноли. Я научу тебя своему секретному рецепту. Тому самому, от которого твой дедушка когда-то потерял голову!