«Потому что суп остывает». — Леонардо поставил точку и промокнул чернила. — «Не стоит сердить старую кухарку».
Мысленно сделал себе заметку: «Надо ещё про взаимодействие красок со штукатуркой записать. Не забыть. Завтра… Сегодня ещё гости под вечер».
Я воображаю, представляю, придумываю, что мог подумать Леонардо в тот миг, когда записал свою последнюю фразу и закрыл дневник. Я не знаю, и никто не знает, потому что суп остывает — и кухарку, старую преданную кухарку нельзя огорчать, и этим всё заканчивается.
Гений поставил точку, как оказалось, навечно.
Леонардо в замке Кло-Люсе, куда его пригласил французский король Франциск I. Ему шестьдесят четыре — возраст почтенный для того времени. Он приехал через Альпы верхом на муле, везя с собой три картины: «Мону Лизу», «Святого Иоанна» и «Святую Анну». Король дал ему титул «первого королевского художника, инженера и архитектора», щедрое жалованье и, главное, — свободу не делать ничего, кроме того, что душе угодно.
Записи, заметки, почеркушки на полях, на рисунках... Всё на карандаш, на уголёк. Наброски, чертежи, зарисовки. Мысли... их обрывки, всё, что заметил и ухватил внимательный глаз, услышало чуткое ухо, почувствовало сердце.
Ещё год с хвостиком до момента, когда Леонардо покинет этот мир, но больше он не сделает ни одной записи. Почему?
Частичный паралич правой руки, как утверждали многие, тут совершенно ни при чём: он всегда писал и рисовал левой. От рождения — левша. Любимый дядя Франческо не переучил его в детстве, в отличие от того, как поступали в большинстве семей. Более того — писал Леонардо справа налево, зеркально, так что прочесть его тетради можно было, только поднеся к зеркалу. Делал он это не из конспирации, как романтично предполагали потомки, а просто потому, что левше так удобнее — рука не размазывает свежие чернила.
Может быть, дело было в другом? В той усталости, которая приходит не от прожитых лет, а от пережитого? Сколько раз он начинал — и не заканчивал. Оставлял картины незавершёнными, уходил от заказчиков, менял города и покровителей. «Тайная вечеря» в миланском монастыре Санта-Мария делле Грацие начала осыпаться ещё при его жизни. Гигантская конная статуя Франческо Сфорца так и не была отлита — бронзу отдали на пушки. Фреска «Битва при Ангиари» во флорентийском Палаццо Веккьо испорчена из-за нового способа закрепления красок жаром.
Он знал слишком много. Видел слишком ясно. Вскрывал трупы ночами, чтобы понять, как устроено человеческое тело — и нарисовал сердечные клапаны с точностью, которую анатомы оценят через триста лет. Проектировал летательные аппараты, изучая птиц на рассвете. Чертил каналы, крепости, машины для войны, которую ненавидел. Писал о воде, о свете, о тенях. О пропорциях человеческого лица и полёте стрекозы.
В его последних тетрадях всё чаще встречаются размышления о воде — о потопах, о течениях, о волнах. Словно он чувствовал приближение какого-то потопа личного, внутреннего. Того момента, когда всё накопленное знание становится не опорой, а грузом.
Может быть, в этой простой фразе и скрыт ответ? Может, в какой-то момент даже гению хочется просто съесть горячий суп, поговорить с друзьями, погладить кота, посмотреть, как садится солнце над Луарой? Не записывая, не анализируя, не пытаясь понять, почему небо окрашивается именно в такой оттенок розового.
Просто жить. Сколько еще отмерено. Без записей, без попыток объять необъятное.
Он умер 2 мая 1519 года. Рядом были его ученик Франческо Мельци и та самая кухарка, которую нельзя было огорчать.
А тетради, свитки — треть от того, что он написал, — остались. Зеркальные строки, в которых анатомия соседствует с рецептами, геометрия — с шутками, а величайшие открытия — с напоминанием купить мелков и проверить, заперта ли дверь.
«Потому что суп остывает».
Иногда это единственная причина, которая нужна.
Вопросы? На многие вопросы вы найдёте ответы на этой странице нашего сайта и не стесняйтесь задавать вопросы любым удобным для вас способом.